Степной казахстанский "скит" батюшки Севастиана.

Раиса Ивановна Кузьмичева

Наша семья была выслана из Курской области в 31-м году. Мать с отцом, двое маленьких детей и свекровь. Привезли их а Компанейск, в голую степь. Сколько глаз может окинуть, до самого горизонта, не было ни кустика, ни деревца.

Сначала переселенцы сооружали шалашики, потом землянки построили. Антисанитария была ужасная, одежды нет, питания нет и на весь поселок один колодец, откуда воду черпали консервной банкой. Люди умирали семьями. Мои родители схоронили двоих детей и свекровь. В тряпочки их завернули, в общую могилу положили. Остались родители одни. Что они пережили - описать невозможно. Самые тяжелые были 31-й, 32-й, 33-й годы. Потом стало легче: огородики разбили возле землянок, стали хлеб получать по карточкам. В 35-м году я родилась, в 38-м родился брат Николай. В 39-м году мама услышала о батюшке Севастиане, повезла брата в Большую Михайловку, и Батюшка его крестил. Батюшка сам был еще очень слабым - он только что из Долинки освободился. И только немножко хлеба поели - война началась. Отец наш погиб под Сталинградом. А мать (она глубоко верующая была), когда получила извещение, плакала, конечно, очень и сразу дала обет Богу - мясо не есть. И до конца жизни мясо не ела.

В военные годы Батюшка стал приезжать к нам в Компанейск. Всех вдов и сирот он собирал вокруг себя и старался помочь им, хотя и сам жил очень бедно. В день его приезда мама просила меня взбираться на крышу и смотреть, когда Батюшка пойдет от железнодорожной станции к нашему дому. Я помню, как он шел: белая борода, белые волосы, светлый плащ, серая шляпа - с палочкой идет. Мать Варя, мать Груша с ним и все бегут к Батюшке за благословением. А я стремглав бежала к маме, и мама посылала меня в 15-й поселок сказать и там, что Батюшка приехал. Каждый его приезд был для нас праздником.

Наша семья жила впроголодь. День и ночь при керосиновой лампе мама крутила швейную машинку, чтобы прокормить меня и брата. Батюшка это знал. И с 42-го года он стал приглашать меня во время каникул гостить в его доме на Нижней улице. Он делал это, наверное, для того, чтобы подкормить полуголодного ребенка и укрепить веру в Бога, которую прививала мне мать. Это были самые счастливые дни моего детства. Уже по дороге, в поезде, радостно замирало сердце в ожидании предстоящей встречи. И когда я вступала на порог маленького чистого дома, где земляные полы были застланы толем и разноцветными вязанными ковриками, он казался мне самым прекрасным местом на земле, а его обитатели - ангелами во плоти. Я благоговела пред ними. Мать Груша, мать Варя, мать Фекла - в длинных чистых платьях, подпоясанные белыми фартуками, в белых платочках, вежливые, приветливые. Говорили всегда тихо, никогда не повышали голоса. На кухне стояла батюшкина кровать пол белым идеально чистым покрывалом, а в комнате, впритык друг ко другу, размещались еще три кровати, на которых спали матушки. Какую же нужно было иметь щедрую душу, чтобы, живя в такой тесноте, приглашать в гости чужого ребенка, который доставлял лишь неудобства и хлопоты! И не одну иеня приглашал Батюшка - в доме всегда были люди, в том числе и дети. Одни уезжают, приезжают другие.

Меня хорошо кормили, водили в баню. Часто с Батюшкой мы ходили в Зелентрест(Зелентрест-существовавшая в советское время организация по озеленению Караганды и Карагандинской области, работниками которой были в основном бывшие заключенные Карлага). Батюшку там тепло встречали, а он, показывая на меня, ласково улыбался и говорил: "Смотрите, какая маленькая девочка, а уже в третьем классе!"

Узнав Батюшку, будучи еще ребенком, я невольно отметила его непохожесть на других священников. В то время в наших краях жили и другие освободившиеся из Долинки иеромонахи - отцы Кифа, Макарий, Парфений, Кессарий, Пармен... Все они были хорошими священниками, но ни один из них не вызывал к себе такого благоговейного чувства, как отец Севастиан. От него исходили токи благодати, и все ощущали это. Даже внешность была у Батюшки необыкновенная: благообразное, одухотворенное лицо, проницательные темные глаза, шелковистые, как у ребенка, волосы. Батюшка был очень деликатным, тактичным, никогда никого не унизил, не оскорбил, не оборвал, он никогда не подчеркивал физических недостатков человека. И в присутствии Батюшки никому не приходило в голову сказать про кого-то, что он глухой, слепой, хромой...

Вокруг Батюшки было высоконравственное поле, попадая в которое, делать подлости, говорить грубо было невозможно. У него не было особых любимчиков, ко всем он относился ровно и этим еще больше сплачивал вокруг себя людей. Везде, всегда и во всем Батюшка был тихим, скромным, и даже добрые дела он старался делать незаметно. Иногда подойдешь к нему под благословение, а он очень аккуратно сунет в руку вчетверо сложенную денежку. Часто после его визита в наш дом вечером, разбирая постель, мы находили под покрывалом деньги. Их оставляла там по указанию Батюшки мать Груша. Видимо, Батюшка делал так из-за своей чуткости к другим, чтобы не смутить человека, не вынудить его принародно благодарить батюшку. За 23 года моего знакомства с Батюшкой я ни разу не слышала, чтобы он когда-нибудь похвалил сам себя, поставил в пример другим. Он был совершенно лишен самолюбования и самодовольства. Напротив, часто говорил: "Я человек малограмотный, четыре класса окончил, и дара слова у меня нет, и голоса у меня нет". Проповеди он чаще читал по книге, ничего от себя не прибавляя. А, сидя за столом со своими духовными детьми, иногда что-нибудь рассказывал, но спокойно, скромно, не выставляя себя напоказ.

В 51-м году Батюшка купил нам маленький домик на Мелькомбинате. К этому времени многие верующие по благославению Батюшки уже переехали на Мелькомбинат из разных уголков Караганды: Майкудука, Тихоновки, Пришахтинска, Компанейска. В основном это были семьи или, точнее, остатки семей, уцелевшие после перенесенной ими в начале  30-х годов трагедии спецпереселения. Насельники Мелькомбината - это люди с исстрадавшимся сердцем, переломанными судьбами, овдовевшие жены, осиротевшие дети. У каждого была своя боль, свои душевные раны. Были люди с тяжелым характером, капризные, мнительные, агрессивные, замкнутые. Но Батюшка находил подход к каждой страдающей душе. Так же среди людей, окружающих старца, было много монашествующих, высланных к нему из Центральной России. Они составляли костяк карагандинской общины. Среди них были люди уникальные, талантливые, подвижники высокой духовной жизни. Это была крепкая община, степной казахстанский "скит", который во время безбожного коммунистического режима сумел организовать и взрастить на святой земле карагандинских лагерей Оптинский старец.

Помню, как в 54-м году я впервые услышала Рождественское всенощное бдение. Как, войдя в дом, где совершалась служба, увидела стоящих в переднем углу батюшкиной комнаты мать Варю, мать Грушу, мать Пашу, Ксению Ивановну. В черных праздничных платьях, красивые, величественные, подтянутые, ангельскими голосами стройно и благоговейно они пели: "С нами Бог, разумейте, языци, и покаряйтеся, яко с нами Бог!" Это было такое прекрасное пение, что я обомлела, по телу пошли мурашки, а душа возликовала от переполнившей ее радости и света. Я стояла притихшая, забыв все на свете, и потихоньку плакала от счастья.

Так же помню, как уже в начале 60-х годов, в Великий четверг, вечером, после чтения двенадцати Евангелий, все мелькомбинатские пошли из церкви пешком через плотину с зажженными свечами. Ночь была тихая, и мы долго так шли, а свечи горели ровно, ярко. Это было трогательное и величественное зрелище. Но главное величие этого шествия заключалось в духовном единении людей. Это единение проявлялось во всех делах и событиях - больших и малых, радостных и печальных. Вот и похороны членов общины всегда были многолюдны. Никого не просили, не уговаривали, все шли сами, так как знали, что это святой долг каждого. Помню, когда в 60-м году умерла Ксения Ивановна Долгова, ее гроб всю дорогу от дома до церкви, около семи километров, несли на руках и пели.

А о себе что сказать? Сейчас мне уже 61-й год (интервью было взято в 1995 году). По благословению Батюшки, всю жизнь я проработала медсестрой и пела в церковном хоре. И в душе моей постоянно теплится чувство благодарности к батюшке Севастиану, так по-отечески заботливо направлявшего мою жизнь на пути христианской любви к Богу и ближнему.

Живой воды неиссякаемый источник. Карагандинский старец преподобный Севастиан. Издательство ПОЛОМНИК Москва 2015 год. Стр. 167−173.